Перечитай

Возьмём четыре мысли, четыре “примечания”: А, Б, В, Г. Возможно их спонтанное интенсивное мышление, мышление строго последовательное во времени, но кажущееся совершенно алогичным. Я еду в метро, тупо смотрю в чёрное стекло и думаю. Одна мысль сменяет другую. Простого логического следования нет, но если доследить, то окажется, что мысли А и Б суть следствия мысли В, а мысль Г берёт начало в общем с мыслью В метатексте. Конечно, “Бесконечный тупик” стилизован и адаптирован, “показан”, но реальное мышление так и идёт, на этом принципе и построено. Дан каркас мышления. Но дано и содержание моего конкретного мышления, его основные темы. Как сопоставить посещение картинной галереи с оставшимся осадком от вчерашнего скандала и с мыслями о предстоящим завтра визите к зубному врачу? Проблема кажется нелепой. Но из такого иррационального сплетения и состоит нормальное человеческое мышление. И связь эта вовсе не абсурдна. Человек вообще не может мыслить абсурдно. Всё внутренне связано. В каждом человеке есть бесконечный тупик, единый лабиринт его “я”.

Как пишутся философские трактаты и книги вообще? Человек выделяет одну из ветвей своего “я” и выращивает её, подрубая боковые отростки. Но меня всегда занимал вопрос: о чём думал Кант, создавая “Критику чистого разума”? И не связаны ли эти мысли (мысли о взаимоотношениях с издателем, о хорошей погоде, о профессуре, о смерти) с самой книгой? А ведь как-то связаны, и связаны очень существенно.

Где хоть один русский разведчик XIX-начала XX вв.? Нет и ни одного соответствующего литературного персонажа.

Впрочем, один, кажется, есть. Штабс-капитан Рыбников у Куприна. Благородный разведчик. Японский. А вокруг него рассыпаются густопсовой сволочью русские ничтожества: проститутки, гнусные хари русских офицеров и сыщиков.

Почему японцы так не любят русских, презирают их (факт общеизвестный)? Да что же еще мог думать самурай, у себя в русском отделе читая папку с делом Куприна? Щурил глаза брезгливо: я видел много народов никудышных, но такого… это какой-то народ-ничтожество, у которого ни чести ни совести.

Впрочем, в “Штабс-капитане Рыбникове” есть и отечественная альтернатива заморскому рыцарю: бла- ародный, психологически утончённый образ знатока человеческих душ – русского писателя: всепонимающего и всепрощающего аналитика… помогающего японцу. В самом деле, как еще может поступить русский интеллигент? Обнаружил вражеского шпиона, нет, точнее иностранного разведчика, посланного страной, с которой Россия, или, точнее, царское правительство, ведет войну. Что же, доносить охранке? Шпионам царским?.. И всё-таки, конечно, писатель в рассказе слабоват. Явно проигрывает (вполне по авторскому замыслу) японцу. Ещё бы! Японец пакостит сознательно и по-крупному, а писатель лишь походя вредит, да и так, по мелочёвке. “Недонесение”. А почему “не”? Надо отчётливей. Помочь взрывчатку донести и т.д. Хотя Куприн-то и так много сделал.

Ведь если учесть русскую (в данном случае даже русско-татарскую) психологию, то “Штабс-капитан” является характерной заглушкой (то есть самодоносом). Это в очень очищенном и облагороженном виде показаны реальные взаимоотношения Куприна с японской разведкой.

Набоков писал о Чернышевском:

“В “Прологе” (и отчасти в “Что делать?”) нас умиляет попытка автора реабилитировать жену. Любовников нет, есть только благоговейные поклонники; нет и той дешёвой игривости, которая заставляла “мущинок” (как она, увы, выражалась) принимать ее за женщину ещё более доступную, чем была она в действительности, а есть только жизнерадостность остроумной красавицы. Легкомыслие превращено в свободомыслие…”

И т.д. Так что штабс-капитан Куприн тут понятен. Рассказ этот – своеобразный итог его “литературной деятельности”.

И ведь Куприн не богатый (всё пропивал и на девочек, а в эмиграции – почти нищ). То есть не то что продавался евреям и японцам, вообще кому угодно, а продавался за грош ломаный. И держали сих “писателей” на короткой сворке. По русскому же способу купцов: “Ешь-пей сколько душе угодно, а денег не дам – обманешь”. Реклама еврейской печати лепила из куприных рок-звёзд, торговала их открытками, создавала бешеный ажиотаж фанатизированных подростков и истеричек: “Ку-прин! Ку-прин! Ку-прин! Горь-кий! Горь-кий! А-а!!! А-а-а!!! Ку-прин! Ку-ку-прин!!!” Футбола ещё не было. Но ведь в общем-то бедные. Горький впрямую политикой занимался (финансировал съезды РСДРП и т.д.), и ему ещё подбрасывали. А так, в общем, мало, мало получали. За такие-то дела. Тут просто склонность к такого рода вещам.

И самурай думал: “Что ж ты, негодяй, Родиной, да еще за пятак, торгуешь!” (727)

Розанов в 1912 году писал:

“Прочёл в “Русских ведомостях” просто захлебывающуюся от радости статью по поводу натолкнувшейся на камни возле Гельсингфорса миноноски… Да что там миноноски: разве не ликовало всё общество и печать, когда нас били при Цусиме, Шахэ, Мукдене?”

И далее Розанов говорит о словах японского посла, который в 1909 году выражал в частной беседе удивление по поводу прохладного тона в русской прессе. Знакомый Розанова, передавая эти слова, прибавил:

“ПОНИМАЕТЕ? Радикалы говорили об Японии хорошо, когда Япония, нуждающаяся в них (т.е. в разодрании ЕДИНСТВА ДУХА в воюющей с нею стране), платила им деньги”.

И Розанов добавляет:

“В словах посла японского был тон хозяина этого дела. Да, русская печать и общество, не стой у них поперёк горла “правительство”, разорвали бы на клоки Россию и раздали бы эти клоки соседям даже и не за деньги, а просто за “рюмочку” похвалы”.

Для простого, упорного ума японца русские просто народ без чести. А честь, долг, клятва, зарок – это для японца всё – стержень жизни.

Для русского стержень жизни это, может, просто желание быть хорошим, желание нравиться. Качество само по себе не такое уж и плохое. Понятие чести тоже можно довести до абсурда, например, до жестокости и садизма. Хотя в чести есть предохранитель – это понятие меры. А какая мера может быть в желании нравиться?

Это даже трогательно: продать родину за “рюмочку”. “Ну, молодец, хороший парень”. “Молодца, Максимка”. Просто во избежание более чем нежелательных последствий рюмочку должно было ставить само государство, “свои”.

Розанов писал:

“Бедные писатели. Я боюсь, правительство когда-нибудь догадается вместо “всех свобод” поставить густые ряды столов с беломорскою сёмгою. “Большинство голосов” придёт, придёт “равное, тайное, всеобщее голосование”. Откушают. Поблагодарят. И я не знаю, удобно ли будет после “благодарности” требовать чего-нибудь”.

Правительство и догадалось. К сожалению, слишком поздно. И, к сожалению, не то.

Из меморандума немецких профессоров, дипломатов и высших правительственных чиновников рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу 20.06.1915 г. Строго конфиденциально:

“На нашей восточной границе неслыханными темпами – на 2,5 – 3 млн. человек в год – увеличивается население Российской империи. В течение одного поколения население возрастет до 250 млн. человек. Германия может выстоять против такой подавляющей силы на нашем восточном фланге – несомненно, самой большой опасности для будущего Германии и Европы, – если только, с одной стороны, будет создан мощный пограничный вал как на пути незаметно происходящей в мирное время славянизации, так и против насильственной военной угрозы, а с другой стороны, всеми средствами будет сохраняться здоровый рост и развитие нашего собственного народа. Однако пограничный вал и основу для сохранения роста нашего населения составят земли, которые Россия должна уступить. Это должны быть земли, пригодные для сельского хозяйства и заселения. Земли, которые дадут нам здоровых крестьян, этот источник молодости и силы народа и государства. Земли, которые в состоянии принять часть прироста нашего населения и станут для немецких реэмигрантов, желающих покинуть враждебную Россию, новой родиной в их исконно родной стороне. Земли, которые усилят экономическую независимость Германии от заграницы путём создания собственных возможностей для продовольственного снабжения, станут необходимым противовесом развивающейся индустриализации и урбанизации нашего народа…”

И т.д.

Какой бы “меморандум” наши профессора составили? Можно легко реконструировать наиболее возможный вариант:

1. Выдать всем значки и воздушные шарики.
2. Выплатить русскому еврейству 1 миллиард рублей.
3. Прибавить 3% к жалованию (710).

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я - равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне -
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Холодок щекочет темя,
И нельзя признаться вдруг,
И меня срезает время,
Как скосило твой каблук.

Жизнь себя перемогает,
Понемногу тает звук,
Все чего-то не хватает,
Что-то вспомнить недосуг.

А ведь раньше лучше было,
И, пожалуй, не сравнишь,
Как ты прежде шелестила,
Кровь, как нынче шелестишь.

Видно, даром не проходит
Шевеленье этих губ,
И вершина колобродит,
Обреченная на сруб.

Согласен, что я мог тогда злиться на темный и глухой жребий, распорядившийся раздавить меня, как муху, и, конечно, не зная зачем; но зачем же я не кончил одною злостью? Зачем я действительно начинал жить, зная, что мне уже нельзя начинать; пробовал, зная, что мне уже нечего пробовать? А между тем я даже книги не мог прочесть и перестал читать: к чему читать, к чему узнавать на шесть месяцев? Эта мысль заставляла меня не раз бросать книгу.

Да, эта Мейерова стена может много пересказать! Много я на ней записал. Не было пятна на этой грязной стене, которого бы я не заучил. Проклятая стена! А все-таки она мне дороже всех Павловских деревьев, то есть должна бы быть всех дороже, если бы мне не было теперь все равно.

Припоминаю теперь, с каким жадным интересом я стал следить тогда за ихнею жизнью; такого интереса прежде не бывало. Я с нетерпением и с бранью ждал иногда Колю, когда сам становился так болен, что не мог выходить из комнаты. Я до того вникал во все мелочи, интересовался всякими слухами, что, кажется, сделался сплетником. Я не понимал, например, как эти люди, имея столько жизни, не умеют сделаться богачами (впрочем, не понимаю и теперь).

Мне иногда становилось легче на целые недели, и я мог выходить на улицу; но улица стала наконец производить во мне такое озлобление, что я по целым дням нарочно сидел взаперти, хотя и мог выходить, как и все. Я не мог выносить этого шныряющего, суетящегося, вечно озабоченного, угрюмого и встревоженного народа, который сновал около меня по тротуарам. К чему их вечная печаль, вечная их тревога и суета; вечная, угрюмая злость их (потому что они злы, злы, злы)? Кто виноват, что они несчастны и не умеют жить, имея впереди по шестидесяти лет жизни?

О, никакой, никакой во мне не было жалости к этим дуракам, и, теперь, ни прежде, - я с гордостью это говорю! Зачем же он сам не Ротшильд? Кто виноват, что у него нет миллионов, как у Ротшильда, что у него нет горы золотых империалов и наполеондоров, такой горы, такой точно высокой горы, как на Маслянице под балаганами! Коли он живет, стало быть, всё в его власти! Кто виноват, что он этого не понимает?

О, теперь мне уже все равно, теперь уже мне некогда злиться, но тогда, тогда, повторяю, я буквально грыз по ночам мою подушку и рвал мое одеяло от бешенства. О, как я мечтал тогда, как желал, как нарочно желал, чтобы меня, восемнадцатилетнего, едва одетого, едва прикрытого, выгнали вдруг на улицу и оставили совершенно одного, без квартиры, без работы, без куска хлеба, без родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе, голодного, прибитого (тем лучше!), но здорового, и тут-то бы я показал…

[- А из-за чего выгнали?]

- Я просто перестал ходить на лекции и перестал ходить на семинары. И скучно было, да и незачем. Я приподнимался утром и думал, пойти на лекцию или семинар, и думаю: на хуй мне это надо, - и не вставал и не выходил. То есть у меня было… ну, не созерцательная система…

[- Скажи, а ты не вставал от самопогружения или после вчерашнего?]

- Какое там переживание вчерашнего! Просто я, видимо, не вставал, потому что слишком вставали все другие. И мне это дьявольски не нравилось. Ну, идите вы, пиздюки, думал я, а я останусь лежать, потому что у меня мыслей дохуища.

Общий ответ на вопрос: можно ли кончать с собой, небезразличен только для случая, когда самоубийство вызвано запутанными жизненными обстоятельствами. Когда в этих обстоятельствах человек не знает, что он собственно делает, то проклятие самоубийства его испугает, но еще больше запутает прославление самоубийства и перспектива посмертной славы. Но для того, который совершает свой поступок в полном одиночестве, в безусловной негативной свободе, такой ответ будет совершенно безразличен.

История самоубийств и их оценок демонстрирует страсть обсуждать “за” и “против”. Как осуждение самоубийства, так и восторг в отношение него характеризуют экзистенцию того, кто судит. Самоубийство может быть актом высочайшей открытости себя. Где в мире есть воля к господству над другими, самоубийство - это действие, которым человек может прекратить это господство. Это единственное оружие, которое остается побежденному, чтобы одержать верх над победителем, как Катон над Цезарем. Поэтому самоубийство осуждает тот, господство которого исходит из глубины души. Кто господствует над людьми тем, что они видят в нем духовную поддержку и помощь, тот потеряет господство, когда отдельный человек в своей собственной свободе не нуждается ни в ком.

Самоубийство может быть обвинением и вызовом превосходящей силе, выходом из уничтожающей ситуации, выражением решимости и самостоятельности. Поэтому там, где ценится сознание ответственности перед собой, философы не только позволяют, но в определенных случаях прославляют самоубийство. Нельзя отрицать: человек, который в ясном сознании лишает себя жизни, совершенно независим, совершенно устойчив в себе самом. Противясь любому мировому существованию, поскольку оно хочет утвердить себя абсолютным или выдать себя за дарителя абсолютного, он ослабляет победу своего врага. Но экзистенциально мы от этого содрогаемся.